знак первопоходника
Галлиполийский крест
ВЕСТНИК ПЕРВОПОХОДНИКА
История 1-го Кубанского похода и Белых Армий

Содержание » № 15 ДЕКАБРЬ 1962 г. » Автор: Хаджиев Р.Б. 




Хан Хаджиев.
АТЧАПАР
(Окончание)

В 12 час. ночи с наполненным письмами и газетами харжумом я прибываю в Быхов; как дед мороз, с харжумом на плече поднимаюсь по скудно освещенной лестнице на второй этаж. Я был уверен, что все спят, но нет - одного крика: "Хан!.." было достаточно, чтобы меня окружили плотным кольцом люди, кричащие: "Хан, дорогой, что для меня?"... "Дорогой Хан, какие новости? И зачем в такой неурочный час?" и т.д.

На крик, шум людей выходит Верховный.

Весь галдеж как ножом отрезается, и все жмутся к стене.

Верховный, глядя на меня с удивлением, произносит только два слова:

- Здравствуйте, Хан. Идемте.

Входим в его комнату. Кладу мою переметную сумку на диван. Он задает мне вопрос. Голос озабочен.

- Почему в такой поздний час? Все ли благополучно?

- Все обстоит благополучно, ваше превосходительство, Иншала, все будет хорошо.

Глядя очень недоверчиво в мои глаза, задает мне вопрос:

- Видел ли Духонина? Побывал в полку?

Ответив подробно о том, что знал в ставке и о мнении полка, я стараюсь успокоить его, но он, все еще недоверчиво глядя на меня, спрашивает:

- Как вы, дорогой Хан, думаете и уверены ли вы, как вы говорите о полке, останутся ли они с нами до конца? Не подкупят ли их агитаторы Керенского через обозников или же через Георгиевцев?

Я хочу написать письмо в Петроград, прося денежную помощь как для нас, так и для Текинцев с их семьями, но я ждал вас, чтобы узнать ваше мнение. Но, дорогой Хан, спасибо вам, что успокоили нас. Мы вам верим, Хан. А теперь, пожалуйста, попросите ко мне ген. Лукомского и Деникина.

Когда я отворил дверь Верховного, то нос к носу столкнулся с Лукомским, его живот вошел раньше, чем хозяин.

На противоположной стороне от комнаты Верховного спиной к стене стоял ген.Деникин в общество ген.Романовского и Маркова; недалеко от них стояли в группе ген.Кисляков, Ванновский, Эрдели, Эльснер и другие.

Заметив мое движение к нему, ген.Деникин, не говоря мне ни слова, вошел в комнату Верховного. Я, окруженный тесным кольцом, стал отвечать на вопросы томящихся и усталых людей, переживающих весьма тягостные дни и минуты, ожидающих в каждый момент неприятную новость. Они отпускали весьма нецензурные слова по адресу Керенского, называя его трусом, негодяем, предателем родины и т.д.

- Этот предатель и трус убежит, предав в руки большевиков Россию и нас, - кричал Иван Александрович Родионов.

- Надо послать телеграмму этому мерзавцу, чтобы он не якшался с большевиками, ставленниками немцев, и освободил, пока не поздно, патриота, генерала Корнилова, - кричал прапорщик Никитин.

- А Хан будет с нами до конца, неправда ли, дорогой Хан, - спрашивал меня А.Ф.Аладин, пытливо глядя на меня и желая знать о моем визите в такой поздний час.

- Эй, вы, давайте-ка попрыгаем, - кричал, заглушая всех своим тенором, ген.Марков, вызывая по фамилиям тех, кто принимая участие в его чехарде, этим самым вносил свежую струю в жизнь мрачно настроенных людей. Потом, оборачиваясь к Романовскому, он сказал: - Ну, Ваня, пойдем, поддержи желание товарищей. Не хотите ли и вы с нами, ваше превосходительство, - обратился он к дряхлому ген.Эльснеру.

Тот, не расслышав хорошенько, переспросил: "Что?"

- Да попрыгать, ваше превосходительство!

Но генерал Эльснер костлявой рукой с папиросой в длинном мундштуке отмахивался от такого марковского предложения. Люди хохотали.

Вышел ген.Лукомский и, увидев меня в толпе узников, крикнул:

- Хан, пожалуйте сюда! - и со мной вместе вошел в комнату Верховного.

- Вот Хан, спросите сами, Антон Иванович, - сказал Верховный, когда я вошел в комнату.

- Хан, вы передали Кюгельгину приказание Лавра Георгиевича, и каково настроение ваших людей? - задал мне вопрос Деникин.

- Ваше высокопревосходительство, полк.Кюгельгин прибудет сюда послезавтра, а относительно моих людей я уже доложил Верховному все, что знал.

- Нет, Хан, лучше повторите все, что вы мне сказали, - сказал мне Верховный, удивляя меня. Я тогда подозревал, что Деникину нужны были сведения для его мемуаров и что он хотел слышать и знать все подробно от меня. Я сказал о решении джигитов 4-го эскадрона и о том, что думает полковник Ураз Сердар.

- А какое еще их желание? - перебил меня ген.Лукомский.

- Послезавтра сюда прибудет полк.Ураз Сердар, и вы, ваше пр-во, изволите спросить его обо всем, доложенном мною сейчас. Я уверен, что он поддержит и подтвердит все, что я сообщил в моем докладе, - закончил я, чувствуя себя очень усталым и нервным, а самое главное - думая, что они, говоря со мной и уверяя, что мне верят, в то же время что-то подозревают.

- Ну, дорогой Хан, спасибо вам. Дай Бог, чтобы вышло так, как вы сказали нам. Мы вам верим, и мыслящая Россия не забудет вас, Текинцев, - проговорил Лукомский.

- А вы, Хан, передали Кюгельгину, чтобы он захватил с собой документы Керенского? - сказал ген.Деникин.

- Ваше превосходительство, ген.Дитрикс пишет, что ген.Духонин берет на себя заботу о Текинцах, - сказал Лукомский, преподнося полученное от Дитрикса письмо Верховному.

- Да, да, Духонин мне обещает, - сказал Верховный.

- Разрешите, - сказал Деникин и вышел из комнаты. Я вышел за ним. Он услышат собой мои шаги и остановился, спросив:

- Вы ко мне, Хан?..

- Так точно, ваше высокопревосходительство, - и передал ему бутылку водки, посланную ему его адъютантом Малининым. Поблагодарив меня, он подсоединился к ожидавшим его генералам Романовскому и Маркову, с которыми вместе отправился в свою комнату.

Было 2 ч-са ночи, когда я постучал к Верховному, прося его о разрешении отбыть в Могилев.

Услышав знакомое слово: "Войдите", я вошел к нему. Он сидел за столом профилем ко мне и что-то писал.

- Ваше высокопревосходительство, разрешите мне уехать в Могилев. Завтра в 9 часов утра я должен выехать сюда с иностранными корреспондентами, - сказал я.

- Хорошо, Хан, дайте те закончить это письмо, - сказал он, не глядя на меня и не отрываясь от своей работы.

Я вышел в корридор, который постепенно оживал. Люди искали меня для передачи различных устных и письменных получений к своим родным и зкакомым. В это время дверь из комнаты Верховного открылась и на порого ее показалась его фигура. Галдеж, царивший в корридоре, прекратился, как срезанный ножем, и наступила полная тишина. Верховный, подойдя ко мне, произнес:

- Господа, не задерживайте Хана, он должен уезжать в Могилев и через каких-нибудь 5-6 часов снова быть здесь. Хан, когда кончите с ними, пожалуйста, зайдите ко мне, - и, сказав это, он вернулся в свою комнату.

Покончиз с поручителями, я зашел проститься к Верховному. Он мне вручил письмо на имя Духонина и затем сказал:

- А вот это письмо от моей семьи. Она очень довольна, что вы со мной и посылает вам поклон. Вот рука Юрика, - улыбнулся он, показывав мне в конце письма на какие-то китайские знаки, намалеванные рукой сына, из которых я понял только первые слова: "Дорогой папа, мы слава Богу..."

Верховный, свернув письмо, положил его в бумажник. На мой вопрос, как они устроились и не дойдут ли до них щупальцы товарищей, он ответил, что Голицын пишет ему, что он устроил их в безопасном месте.

- Я очень рад, Хан, что он доехал до Москвы благополучно и находится среди своих людей.

Сказав это, он точему-то опять вынул письмо и, развернув его, впился в строки, написанные любимой рукой его друга жизни.

Быть может, глядя на письмо, вспоминал он теперь о разных мимолетных минутах, проведенных вместе, утешая друг друга в черные дни в ставке, а также он думал, наверное, о том, сбудется ли его мечта еще раз встретиться с ними. Верховный очень глубоко погрузился в думы. Мне показалось, что он отдыхает, успокаивается, уходя далеко от неприятной сложной обстановки, в которой он сейчас находился, сознавая свою ответственность за всех узников. Он совсем забыл о моем присутствии, и, глядя на его ПРОФИЛЬ со впившимися в письмо глазами, я не хотел выводить его из этого положения. Вдруг, как бы проснувшись от глубокого сна, он говорит:

-А... Хан, дорогой, извините, что я вас беднягу задержал.

- Ваше высокопревосходительство, разрешите передать вашей семье мою благодарность за память обо мне, а также прошу вас передать Таисии Владимировне и Наталии Лавровне, что я с вами и буду до последней минуты жизни. Свое обещание, данное им, я не забыл и не забуду.

Верховный улыбнулся.

- Хорошо, дорогой Хан, я исполню вашу просьбу. Иншала, все будет хорошо, не правда, ли, Хан? Мы вам верны и признательны за вашу преданность общему делу.

Сказав это, он очень сладко зевнул, прикрыв вот рукой, а потом встал и, подняв руки и выпрямляя свое тело, отпустил меня, сказав:

- С Богом, Хан!

Я вышел - было 4 часа утра. В 5.30 я уже был у себя в комнате, принял ванну и, выпив чашку чая, ровно в 8 часов собираюсь выходить, но, глядя на Фоку, вижу, что он что-то хочет сказать.

- Фока, пальни! Что у тебя, барышни, а?..

Фока смеется и краснеет, говоря:

- Ваше благородие, и это было, но главное не то.

- Говори, Фока..

- Ваше благородие, в 10 часов ночи полковник Новосильцев и штабс-капитан Иоль принесли ящик гранат, четыре револьвера Маузер в деревянных кобурах, 8 наганов и два маузера карманного образца с патронами и велели, чтобы вы доставили их в Быхов, - закончил мой денщик.

По мере того, как он докладывал, мои глаза стали шириться, как океан, от ужаса.

- А где же этот смертельный багаж?

- Положил под вашу кровать.

- Почему ты, дурак, не предупредил меня, когда я вошел сюда? Сейчас же убери их отсюда. К чорту. Лучше положи их под кровать Кантбекову, пусть он первый взлетит на воздух, а не я с тобой, - сказал я, думая, что Новосильцев и Иооль принесли их по совету Кантбекова - моего соседа, который в это время беспечно спал, не подозревал, что я очень сердит на него и хочу за его медвежью услугу взорвать его первым.

- Ваше благородие, я привел их в порядок, и они не опасны, вы их свободно можете везти до Быхова, - говорил опытный артиллерист Фока.

Гранаты были английской фабрикации, похожие на ананасы и очень хорошо упакованы, их было 40 штук. Один маузер с деревянной кобурой и 200 патронов к нему я оставил для себя.

Вручив письмо Верховного, адресованное на имя ген.Духонина, его адъютанту Невскому, я на первой машине (их было четыре) отправился в штабную столовую, у входа в которую стояли уже наготове иностранные корреспонденты и один русский офицер, фамилии которого я не помню. Полк.Квашнин-Самарин со своим адъютантом прапорщиком Лузиным, говорившим по-французски, и подполк.Тимановский, командир Георгиевского батальона, со своим адъютантом шт.кап. Кудининым и я ехали впереди, чтобы остальные машины ориентировались по нашей машине.

В 10.30 утра, когда мы подъехали к Быхову, то еше издали нашим глазам представились славные Текинцы в конном строю. Они, как хорошо и правильно, опытными руками нанизанные на нитку жемчуга, стояли в идеальном порядке в конном строю. Высокие стройные джигиты в своих малиновых халатах, вооруженные стальными пиками и винтовками за спиной, с ятаганами в дорогих оправах на боку, сидели на своих знаменитых тонконогих англо-арабах, которые по быстроте равны дикой козе, легкости воздуха и гибкости стали ятагана, и которые, чуя важность момента, храпя и нервно, как струнами, перебирая тонкими ногами по мерзлой земле, то и дело направляя свои ножницеобразные уши в сторону гостей, ожидали сигнала трубача.

Касалось, и небо очень сочувственно отнеслось к моменту, усилив свою синеву, чтобы на этом фоне еще красивее, ярче и величественнее выделялись фигуры сынов далекой Азии, которые только несколько месяцев тому назад высоко, крепко держали штандарт Великой Империи и без страха, гордо шли в кровавый бой за свою родину Россию. Теперь, в черные дни смуты, оставаясь верными присяге Ак Падишаху и традиции своих предков, говорящей о том, чтобы не предавать того, кто ищет у тебя защиты и не менять честь туркмена на золото предательства, они продолжают служить, охраняя от черни беззащитных, чистых патриотов и верных сынов родины во главе с их Великим Бояром, брошенных в тюрьму нечестным трусом и предателем Керенским.

Машины остановились на шоссе, и мы все пешком направились по мерзлой, покрытой инеем земле к месту стоянки полка.

Полковник Эргарт, командовавший двумя эскадронами, сделав салют, подъехал к нам, спешился и присоединился к нашей группе. Корреспонденты немедленно, вынув свои блокноты, облепили Эргарта, задавал вопрос за вопросом.

Особенно в этом отличился назойливый, как муха, нервный и расторопный маленький и щупленький француз.

В противоположность ему хладнокровный, умеренный в своих движениях, высоко ценящий свое достоинствог очень эксцентричный, но выдержанный и расчетливый, знающий, чего он хочет, англичанин держится пока в стороне, но его холодные глаза не отрываясь впились в Текинцев.

Очень пылкий в своих разговорах, но вялый в движениях, раб иллюзий, одаренный величайшей долей самолюбия и принимающий близко к пылающему сердцу все, что видит и слышит, итальянец, часто хватая Эргарта за локоть, что-то пивал.

Весьма сдержанный, с почти закрытыми узкими глазами, как бы не замечая своих коллег, но в то же время видящий и слышащий больше всех и как раз именно то, что ему нужно, - не волнуясь, не шевеля ни одним мускулом своего лица и почти не обращаясь с вопросами к своему переводчику, сосредоточенно и деловито строчил на своем языке японец.

Задавая вопросы шутливого тона, веселого характера, душа на распажку, ежеминутно глядя на всех и часто мешая сербский и русский языки, торопливо писал серб.

- Сколько таких полков в Русской армии? - задавал вопрос японец.

- Почему их называют Ахал Текинцами и что за слово Ахал? - спрашивал серб, ставя в тупик переводчика, который очень неясно, в туманной форме и по возможности кратко объяснял, что Ахал - это такой народ в Азии, и тому подобную чушь.

Я молчал: ведь чем больше чуши, тем интереснее, и тем популярнее становятся корреспонденты, а бумага все терпит.

Взяв за рукав Эргарта и отведя его в сторону, англичанин спросил его о количестве людей в полку, как и чем вооружены всадники и имеет ли полк легкие скорострельные пушки, когда люди находятся в спешенном строю.

После этих разговоров наступил, наконец, долгожданный момент. Трубач подвел коня полк.Эргарту, и он, заняв свое место, начал отдавать команду.

Первый эскадрон, сидевший на гнедых жеребцах, второй - на карих и часть третьего на серых начали плавно и красиво двигаться согласно сигналов трубача.

Очень стройно и легко в движениях проходили эскадроны перед зрителями. Когда кончилось ученье, эскадроны показали сцену атаки. Эшелонированные эскадроны, держа, пики на перевес, со сверкающими ятаганами, крича: "Алла!", летели на своих гибких аргамаках прямо на зрителей, вызвав среди них панику.

После окончания этого номера Атчапара - скачки - началась джигитовка. Вмиг джигиты первого эскадрона и части второго расстались со своими халатами, оставшись в одних гимнастерках цвета хаки. Вот выделился Текинец - он летит на своем скакуне, держа голову на седле, а ноги в воздухе. За ним другой так слился с лошадью, что его нельзя было заметить, и зрители спрашивали недоуменно, почему лошадь без всадника, а когда его лошадь проходила мимо зрителей, то текинец, снявшись из-под брюха лошади, внезапно оказался в седле, что страшно озадачило всех. Вот летит третий, сверкая своим ятаганом; ятаган, подброшенный в воздух, светит, как полумесяц. Он его ловит сперва правой рукой и режет воздух рубкой, потом снова подбрасывает, ловит левой рукой и снова рубит влево. Четвертый летит и затем, держась за луку седла, на ходу соскакивает с коня, касается носками ног земли и снова, взлетая, садится в седло для того, чтобы в следующий момент показать тот же прием с левой стороны. А вот летит джигит - он "ранен" и падает с лошади, распластавшись на земле; лошадь останавливается, как вкопанная, и сторожит своего всадника. За ним летит другой и, не слезая со своего жеребца, на скаку подхватывает "раненого", кладет его поперек своего седла и летит дальше. За ним, не отставая, несется лошадь "раненого"...

Наконец, все это, сопровождаемое охами и ахами зрителей, кончилось при бесконечных аплодисментах, которых не слышали ни джигиты, ни я, стоявший в группе аплодирующих, так как их руки были в перчатках. Зато голоса: "вери гуд", "банзай", "мусье бьен", "карош", "трэ бьен" - ясно долетали до джигитов, показывая, что они произвели на иностранцев огромное впечатление. Корреспонденты были в восторге, глядя на людей и лошадей Российской конницы.

Особенно их интересовали знаки отличия джигитов. Один из них имел два георгиевских креста, а другой медаль и крест, полученные лично из рук Государя за дело под Черным Потоком в 1915 году.

Все поле кричало "ура", и местные жители Быхова, никогда не видевшие джигитовки, сопровождали всадников до села, места стоянки полка.

Храп усталых лошадей, громкие разговоры вспотевших джигитов и восторженные крики посторонних зрителей наполняли поле.

Когда мы все гурьбой дошли до своих машин, то одного корреспондента не оказалось - это отсутствовал юркий француз. Оказалось, что при содействии полк.Тимановского он успел юркнуть в тюрьму. Он в одно мгновение успел повидаться с "мосье женераль Корнилофф" и возвращался оттуда, выполнив свою миссию, повидавшись с Верховным. Он начал делиться своими впечатлениями с остальными, тоже желавшими побывать у Верховного, но вынужденных отказаться от этого ввиду того, что Квашнин не согласился на это, прося их не осложнять положение узников.

Тогда они, ходя вокруг тюрьмы, зашли в польский костел. В это время узники, столпивпившись за решеткой, с завистью смотрели на свободных людей. После выхода из костела они сели в машины и уехали в Могилев, ибо было время обеда. Квашнин-Самарин, полк Тимановскии и я поднялись наверх. Они пошли навестить Деникина, а я - к Верховного, которого застал в обществе Аладьина. Они разговаривали.

При виде меня Верховный, с желтым лицом и горящими глазами, слегка взволнованный, обратился ко мне с вопросом:

- Ну, как, Хан? Понравился им прием Текинцев?

Рассказав все, что видел и знал, я задал ему вопрос: - был ли у него корреспондент француз?

- Да, он хотел поделиться своим интервью со мной со своими

коллегами, так ли я понял? - обратился он к Аладышу.

- Да, Лавр Георгиевич, - подтвердил тот.

- Ну что у вас есть, Хан, вручили ли вы мое письмо Духонину?

Ответив ему утвердительно, я хотел сообщить ему о том, что говорят англичане, но стук в дверь помешал мне.

Дверь приоткрылась раньше, чем Верховный оказал «Да», и на

пороге показалась полная фигура Деникина, произнесшего:

- Я думал, вас нет. Можно?

Деникин вошел в комнату в сопровождении какого-то офицера Ген. Штаба. Я вышел.

После того, как Деникин кончил свое посещение, я снова вошел к Верховному, чтобы попросить его разрешения на выезд в Могилев. Когда я вошел, то Верховный стоял у окна спиной ко мне, глядя на. тюремный двор. Одна рука в кармане брюк, а другой он теребил подборок. Медленно вернулся он ко мне, смотря безразличным взором, углубленный в свои думы. Я стал около двери, не смея мешать ему.

Глубокий вздох, и потом, не отделяясь от окна, обращается ко

- Хан, посмотрите, сколько птиц налетело! Посмотрите, сколько их на земле И на деревьях. Смотрите, Родионов старается их ловить.

- Ваше.высокопревосходительство, они собирают крошки от обеденного стола, их выбрасывают в это место, и они поэтому инстинктивно ловят время обеда и прилетают сюда, - ответил я.

- А! Да! - протянул он и подошел к столу.

- Ваше высокопревосходительство, иностранцы уже отбыли. Они уехали с неизгладимым впечатлением и восторгом от Текинцев, которые доказали на деле, что они в самом деле Текинцы, - сказал я, вызывая его на разговор.

- Хан, они очень наивны, или хотят это показать для отвода нашего внимания. Знаете, Хан, какой вопрос мне задал француз? - Мосье женераль, а какая ваша идея в случае смены Керенского? - А кто, по вашему, его сменит? - спросил я, - "Но - тот же народ, сменивший Царя..." - Моя идея служить народу. - "А если большевики?

- Большевики не народ. Это кучка интернационалистов, желающих захватить власть, обмануть русский народ, обратить его в рабство. Я пойду против этой кучки.

Кто—то постучал в дверь, и над разговор был прерван. Вошел

Аладьин с какой-то бумагой в руке.

- А, готово, - сказол Верховный и, взяв бумагу из рук Аладьина,

долго просматривал ее, спрашивая что-то у Аладьина, смотревшего в бумагу через плечо Верховного, потом вложил ее в конверт, заранее приготовленный Аладьиным, затем, сняв свое кольцо и приложив на капающий сургуч, поднос его к глазам, чтобы убедиться в ясности печати. После этого он вручил письмо мне, говоря:

- Хан, пожалуйста вручите это письмо ген.Бартеру, главе английской миссии. А.Ф., мне кажется, иностонцы чуют неблагонадежное положение Керенского, - сказал он, обращаясь к Аладьину.

- Он слетит, иного выхода для него нет, Лавр Георгиевич.

- Боже мой, до чего он довел Россию! - и тут же, глядя на меня, добавил: - Хан, пожалуйста, передайте Кюгельгину, чтобы он вместе с Ураз Сердаром явились сюда. Ну, с Богом, Хан, - сказал он и пожал мне руку.

- Дай Боже, чтобы свержение Керенского произошло после нашего ухода отсюда, Лавр Георгиевич, - долетели до меня слоDIVва Аладьина, когда они оба вышли и отправились в столовую. Верховный очень редко появлялся в общей столовой, получая в своей комнате обед, сервировадный Реджебом Тельгиевым, своим вестовым и денщиком, состоящим в этой должности со дня заключения Великого Бояра.

Полк.Эдвардс принимает меня очень любезно. Принимая от меня письмо Верховного, тщательно, через увеличительное стекло рассматривает печать, сравнивая ее с прежней печатью.

Разговор велся по английски.

- Садитесь, пожалуйста, Хан!

Я сажусь.

- Генерала здесь нет, он с Деникиным. Как генерал Корнилов?

- Все очень хорошо, спасибо.

- Вы хотите ответ сейчас же или зайдете потом? - говорит Эдвардс.

Я отвечаю незнанием важности письма Верховного.

- Все-таки я не понял и не понимаю, почему ген.Корнилов арестован. Какая цель Керенского держать генералов в арестном доме? - раздастся голос из угла комнаты сидевшего за столом английского офицера.

- Это длинная история, - бросает Эдварде. - Какая идея генерала Корнилова?

Я говорю, что ген.Корнилов против большевиков, если они возьмут власть в свои руки.

- Почему? _

- Потому что они интернационалисты и опасны но только для России, но и для всего мира, - говорю я.

- Они не представляют опасности для нас. Мы давно в нашей лаборатории изучаем бациллы Ленина, - говорит тот же голос. Эдвардс улыбается, пишет что-то.

- Будет ли оказана поддержка генералу Корнилову в случае его выступления против большевиков? - спрашиваю я.

- Очень трудно, почти невозможно. Наша рабочая партия против этого, - отвечает полк.Эдвардс.

"Предатели и торгаши! Обманутая, униженная и оскорбленная моя великая Родина Русь!" - думаю я и прошу разрешения удалиться.

Мне очень хотелось бы встретиться теперь с этим высокопарным, надменным и гордым британцем и спросить его о Ленинских бациллах,

которые они, цивилизованные и культурные англичане, в 1918 году хотели изучать при помощи микроскопа.

В 1962 году эти бациллы почти слопали того страшного, рычавшего на весь мир английского льва, не оставив ему для самозащиты ни когтей, ни зубов, и угрожают его короне, которая тоже чуть-чуть держится, чтобы не слететь в бездонную пропасть!

Придет день, когда все недруги, оскорблявшие и унижавшие нашу родину Русь, пойдут, прося прощения, и этот день недалек, и имя его Возмездие.

За добро добром, а зло дважды будем платить.

Хан Хаджиев
6-го апреля 1962 г.
Мексика.




ВПП © 2014


Вестник первопоходника: воспоминания и стихи участников Белого движения 1917-1945. О сайте
Ред.коллегия: В.Мяч, А.Долгополов, Г.Головань, Ф.Пухальский, Ю.Рейнгардт, И.Гончаров, М.Шилле, А.Мяч, Н.Мяч, Н.Прюц, Л.Корнилов, А.Терский. Художник К.Кузнецов