знак первопоходника
Галлиполийский крест
ВЕСТНИК ПЕРВОПОХОДНИКА
История 1-го Кубанского похода и Белых Армий

Содержание » № 24 Сентябрь 1963 г. » Автор: Соседов В. 




ЛЮСЯ
(КЛОЧОК ВОСПОМИНАНИЙ).

Через открытую дверь кабинета мне видна часть гостиной. У старинного, неуклюжего рояля группа молоденьких, совсем еще юных гимназисток - подруги сестры. Они весело о чем-то щебечут, разбирают ноты, быстро, мешая друг другу, пробегают пальцами по пожелтевшим клавишам.

Я сижу в глубоком отцовском кресле с книгой на коленях, весь ушедший в вычисления предшественников Пиккара, членов клуба - героев Жюля Верна из "Путешествия на луну". Изредка, хмуря брови, я бросаю недовольный взгляд в направлении гостиной, откуда демонстративно усиливается шум и звонкий смех... Неоднократная моя попытка закрыть дверь каждый раз оставалась без успеха - девчонки с каким-то задором ее снова отворяли, бросая на меня лукавые вызывающие взоры, приговаривая:

- Смотрите, какой важный господин!

Им всячески хотелось оторвать меня от книги и втянуть з какую-либо совместную игру, что для меня тогда казалось унижением моего "мужского достоинства": как, мне, третьекласснику, и вдруг играть с какими-то девчонками, пусть и немного старшими меня по возрасту!

- Господин философ, идите играть в фанты! - пищал чей-то голос из гостиной.

- Оставьте его в покое, вторил ему другой, - он собирается лететь на луну, пожелаем ему счастливого пути и сыграем прощальный марш!

Пожелание тут же сопровождается неимоверной какофонией, вызванной десятком шаловливых рук на струнах бедного рояля.

Главной руководительницей всех затей и атак была стройная, востроглазая блондинка Люся.

В полной утрате всякой надежды обрести покой, я иду на послед нее средство: поворачиваю кресло спиной к дверям, затыкаю пальцами уши и, облокотившись ня письменный стол, углубляюсь в чтение зани- мятельиогс путешествия.

Так проходит несколько мгновений, пока по дрожанию половицы я не догадываюсь о чьих-то приближающихся шагах за моей спиной... Но прежде, чем я успеваю оглянуться, я осязаю на своем виске легкое, ножное прикосновение...

Поцелуй!..

В бешенстве я вскакиваю.

От меня отбегает виновница дерзкого нападения - Люся...

Из гостиной навстречу ей несутся аплодисменты... В мою сторону - гримасы, наставленные носы, высунутые язычки и возгласы:

- Позеловала! поцеловала! поцеловала!..

Все мое тринадцатилетнее существо негодует.

От "неслыханной" дерзости красный, как рак, с глазами, наполненными слезами обиды, я с пеной у рта, стараясь перекричать смех юных искусительниц, доказывают

- Нет, - плюнула, плюнула, плюнула!

Москва. Я уже не третьеклассник-гимназист, а второкурсник-студент. Живу на Балчуге в старой "Мамонтовской" гостинице у Москворецкого моста.

Первые годы студенчества по обыкновению проходят не столь в увлечении наукой, сколь в полном наслаждении самостоятельной студенческой жизнью.

Я увлекаюсь Первопрестольной, ее достопримечательностями, ее многочисленными и разнообразными развлечениями.

Мой сосед по номеру гостиницы - болезненный, постоянно занятой студент-медик, Костя Фокин.

То на лекциях, то в "анатомке", то на службе (которой кормился), Костя вечно спешил, куда-то торопился. Мы встречались с ним только на лестницах.

Однажды он постучал ко мне, когда я, проснувшись, стоял у окна и восхищался чудесным видом на залитой утренним солнцем Кремль, на Москву-реку, на храм Василия Блаженного.

- Москвой любуешься? - промолвил, входя, Костя.

- Прекрасная панорама, - отвечаю ему.

- А я, брат, к тебе по делу, - продолжал Костя, усаживаясь на подоконник. - Врачи временно гонят меня на юг, на отдых... Придется расстаться и с наукой, и со службой... А вот последнего-то мне терять никак нельзя, - с грустью подчеркнул Костя. - Не смог ли бы ты временно заменить меня, ведь, все равно, так бьешь баклуши...

Я сделал большие глаза.

- Позволь, но ведь ты работаешь в редакции медицинского журнала, а я, как знаешь, пытаюсь изучать науки экономико-юридические...

- Пустяки, - возразил Костя, - моя работа в редакции ничего общего с медициной не имеет.

Мы быстро сговорились.

Дня через три я уже регулярно ездил на "службу".

В экспедиционной комнате редакции еженедельного медицинского журнала у меня стоял отдельный письменный стол, на который ежедневно редакционный сторож Михаил приносил груду писем с пометкой секретаря: "Голос из провинции". Это был небольшой отдел журнала, редактировать каковой и лежало на моей обязанности. Коротенькие корреспонденции из провинции, печатаемые мелким шрифтом в конце журнала, я должен был просматривать, изменять, округлять, сокращать - одним словом, приводить в удобный для печати вид.

Таким образом я, еще не напечатавший ни одной собственной строчки, уже "заделался редактором", и мой красный редакторский карандаш смело гулял по чужим рукописям, совершенно не подозревая, что в будущем такой же карандаш, только в более опытных руках, принесет мне не мало огорчений, расправляясь с моими собственными скромными творениями...

В ту пору я мало интересовался политикой, всегда столь волнующей русское студенчество. Я даже не был заражен тем оппозиционным всему и всем духом, который царил среди тогдашней интеллигенции и, особенно, среди учащейся молодежи. "Дух" этот проникал всюду. Чувствовался он даже и в тех невинных хроникерских корреспонденциях, которые присылались в "нашу" редакцию.

Описывал ли корреспондент тот или иной недостаток какого-либо медицинского пункта, сообщал ли он о свирепствующей там или здесь эпидемии, - пишущий считал своим непременным долгом лягнуть правительство, администрацию, местные порядки, посетовать на недостаток просвещения и проч., и проч., и проч.

Не знаю, как поступал в этих случаях мой коллега Фокин, но меня словно "какой-то бес подмывал "осаживать" информатора.

- Ага, - говорил я про себя, пробегая рукопись и повторяя слова любимого государственного деятеля, П. А. Столыпина, которого знал с детства, в бытность его "нашим" губернатором, - Ага, "вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия", и мой "редакторский" карандаш с ловкостью опытного хирурга производил соответствующую ампутацию.

Помню, особенную борьбу вел я с одним настойчивым "голосом из провинции". "Голос" этот не замедлил вскоре обнаружиться.

Как-то, углубившись в свою работу, я не заметил, как предо мною выросли две фигуры: наш редактор, милейший Петр Николаевич, и молоденькая девушка, сероглазая блондинка.

- Вот на кого вы должны обрушить свой гнев, - улыбаясь и указывая на меня, сказал Петр Николаевич, оставляя нас с глазу на глаз.

- Ах, так это вы, молодой человек, - сверкнув очами, вспыхнула блондинка, - так это вы затыкаете рот народному голосу!..

Не понимая сперва, в чем дело, я встал, в смущении начал что-то бормотать, блуждая взором по разгневанному личику девушки.

- Стыдно, стыдно, молодой человек, - по унималась незнакомка.

Наконец, я понял, что имею дело со своим настойчивым корреспондентом, начинаю лепетать какое-то оправдание, все больше и больше всматриваясь в черты молодого лица...

- Вам, молодой человек, - повышая голос, наступала девица, - простите, носить не студенческий, а синий мундир! (намек на жандармский) . Слышите? Синий!! - почти выкрикнула незнакомка.

Но вот наши взгляды встретились...

- Люся... - нерешительно произношу я.

Блондинка вспыхнула. На ее лице легкое смущение. Она быстро поворачивается и почти бегом направляется к двери.

- Люся! - кричу я ей вслед, но ее каблучки уже стучали далеко по лестнице...

- о -

Третий год великой войны - приснопамятный 17-й год!

Лесистые Карпаты.

Бушующая в тылу революционная волна докатилась и сюда, до фронта, захлестнула собою серую фронтовую массу, закружила в кровавом водовороте...

Уже давно сменена мною студенческая фуражка на армейскую, и на месте студенческих наплечников блестят кованого галуна офицерские погоны.

Ранним утром""будит меня вестовой - татарин Фезул Имарсуил.

- Твоя вставай, тебе зовут,..

Выхожу из землянки.

У входа пара оседланных коней и ординарец.

- Зачем? Кому? - спрашиваю.

- Так что, по постановлению ротного комитета, - следует бойкий ответ расторопного ординарца, - надлежит вам, господин поручик, прибыть на корпусной митинг.

- К чорту митинг! Я не оратор и политикой не занимаюсь!

- Никак нельзя: постановление комитета... Саботаж...

Приходится подчиниться.

Едем узкой извилистой дорогой. Слева - стена из вековых сосен, справа, внизу - бурлит, пенясь в скалистых берегах, горная быстрая речонка. Вверху, купаясь в утренней лазури, парит орёл...

Где-то вдалеке изредка бухают пушки... До корпусного резерва далеко. Молча едем, каждый по своему переживая события...

Уже хорошо стало припекать солнце, когда, наконец, в ложбинке показался резерв.

На поляне кишит море голов... Посредине возвышается эстрада, вся увитая зелеными венками и красным кумачем. Ожидают каких-то "гостей".

Спешась, смешиваюсь с толпой, слушаю возбужденные речи, гляжу на теперь чужие, взволнованные лица. Вот послышался резкий звук мотора. Тола* заволновалась, загудела, расступилась, пропуская к эстраде автомобиль, весь в алых лентах.

Из машины выходят "гости": два молодых человека во френчах без погон и молоденькая женщина типа курсистки. У всех красные повязки на левых рукавах и какие-то надписи - делегаты....

Льются трафаретные речи, сопровождаемые шумными овациями опьяненной революцией массы…

Когда очередная волна оваций стихла, на эстраду взошла женщина.

Высокие желтые башмаки на шнурке, короткая черная юбка, и длинная красного шелка, рубаха, в талии перехваченная черным с кистями поясом. Коротким движением подстриженной головы она откинула со лба белокурый непослушный локон, распростерла над толпой правую руку и, блеснув серым, стальным взглядом, молодым, звонким голосом начала...

Горят очи, алеют ланиты, вдохновенно льется певучая складная речь...

- Жанна д'Арк! - думаю я, невольно любуясь ораторшей.

- ...Мы пришли сказать вам, - пел голос, - что раскрепощенный русский народ не хочет больше крови... Надо кончать кровавую бойню. Мы будем строить новую, мирную жизнь... Мы принесем всем народам - мир, равенство, братство, любовь!..

- Браво!.. Правильно!! - гудит толпа аплодисментами, дикими возгласами, топотом ног от восторга...

И вдруг сразу все смолкло.

Знакомый, характерный свистящий звук прорезал воздух над толпою...

- Трах—тах—трарарах—тах!..

Шальной снаряд, Бог весть, откуда и кем пущенный, разорвался над морем голов... Бурный восторг сменился животным страхом, криком раненых...

После первых минут смятения бросаемся к эстраде...

На новых, белых сосновых досках помоста лежала ораторша…

Из правого виска свесившейся набок головы струилась алая кровь, смачивая непослушный белокурый локон…

Серые, стальные глаза закатились... Раз-два конвульсивно вздрогнуло молодое упругое тело... Дыхание остановилось. Безмолвно толпа обнажила головы.

- Эх... и зачем только таких вот посылают!.. - с искренней грустью вырвалось у невзрачного серого солдатика, беспрестанно осенявшего себя крестным знамением над бездыханным телом Люси...

В.Соседов.

ОТ РЕДАКЦИИ:

Нам сообщают о трагической судьбе, постигшей автора настоящей статьи капитана Корниловского Ударного полка. По одной версии Валентин Борисович во время занятия красными войсками Болгарии в 40-х годах был принудительно вывезен в Советскую Россию; по другой - чинами МВД был зверски убит у своего дома в Старой Загоре.

"Да, я Корниловец и вам подлецам не сдаюсь!" - были его словами, достойными его геройской смерти Корниловца.

- - оОо - -





ВПП © 2014


Вестник первопоходника: воспоминания и стихи участников Белого движения 1917-1945. О сайте
Ред.коллегия: В.Мяч, А.Долгополов, Г.Головань, Ф.Пухальский, Ю.Рейнгардт, И.Гончаров, М.Шилле, А.Мяч, Н.Мяч, Н.Прюц, Л.Корнилов, А.Терский. Художник К.Кузнецов